Понедельник, 22 Январь 2018

Banners

Реклама от Google

Про мою Маму

     Ну, где же он? Ведь он не мог куда-то далеко деться. Куда она могла его спрятать? - вглядываясь в полумрак по углам сенок, с немногочиcленными полками, спрашивала себя Люба. Такой белый и красивый, размером с кулак, такой большой, главное вкусный. Вчера, мать отломила всем сестрам и брату по маленькому кусочку сахара и, завернув сначала в бумагу, а потом в чистую тряпицу, унесла его из избы, а куда? Она не спала всю ночь, думала, как бы еще немножко, ну, вот самую капельку, кусочек.

     На следующий день, когда дома кроме ее и маленького брата никого не было, поиски возобновились. Она долго шарила руками в темноте, по верхней полке, и вдруг,  наткнулась на сверток. Это ОН!
     Белый, красивый, вкусный! - На-ка вот, Вовка, лизни, - и она поднесла кусок сахара к его губам, он лизнул, потом она, потом он, потом снова она и кусок, да какой там кусок, так маленький совсем кусочек, вдруг исчез.
     А утром, когда все ушли, она долго не могла встать. Все тело болело и, казалось, что ее помял медведь и, что сестры, ей больше не сестры, что она их ненавидит, подумаешь съела сахар, ведь я же ничаянно, не специально. Но больше ей было обидно, что мать не вступилась за нее, не вступилась. 


       Почему-то во время войны, все продукты куда- то сразу исчезают и наступает долгая, долгая зима. И почему-то какая-то очень холодная. И дрова, или их нет вовсе, или они сырые и не горят, или неожиданно кончаются.      Почему так?!
     Они были дома, когда после работы пришла мать и сказала, что началась война. Старшие сестры, Тоня и Оля, молча выслушали ее и в комнате воцарилась тишина. Не было ни рева, ни завываний, потому как проважать им было не кого. Мужчины отсутствовали, вернее не было его, отца. Нет, он не умер, и не был убит или расстрелян, как некоторые из родственников в тридцатые годы, нет, он просто ушел.

       Почти пять лет, пять лет как в доме оставалсь мама, три сестры и брат Вовка, а теперь вот война...
     Причину ухода знала только мать, а детям,  ничего не оставалось как покорно смириться с произошедшим, хотя они догадывались, что здесь замешана женщина. Он ушел весной, ближе к лету, когда у жены начали проявляться признаки очередной беременности и она стала раздражительной, психованной, не красивой, цепляясь к нему по всяким пустякам. Он прекрасно знал, что к этой беременности не имеет отношения, что всю жизнь она ревновала его, и нарожав трех, любимых им  девчонок, постоянно укоряла за различные бытовые трудности. Он часто стал задерживаться на рабрте, ссылаясь на большую занаятость, а возвращаясь, старался быстрее лечь спать, избегая  лишних с нею встреч и пустых разговоров. Только дети радовали его, и он, сначала гнал приходящие к нему мысли, уходя из дома, переживая за их будущее, но существовавшая беременность жены, ее измена,  условно и в дальнейшем,  давала ему шанс, своим уходом, отомстить ей за это.
     Ему встретилась молодая и очень красивая женщина, в которую не влюбиться было невозможно. Женщину звали Зинаида. Она была очень красивая, он не мог наглядеться на нее, высокая стройная с огромной копной рыжих ниспадающих волос, которые крупными волнами перетекали по ее плечам на грудь и спину. Эти изящные тонкие пальцы и еле уловимый запах неизвестнаых ему , но возбуждающих духов, эти томные с поволокой широко открытые глаза, будоражили его воображение и преводили его в томительный восторг, очередного ее прикосновения и присутствия. Ему хотелось всегда что-то сделать для нее или купить такое, чего не было ни у кого, сводить туда, куда трудно достать билет, или уехать с ней к морю, на отдых.
     Отец работал в коопторге, бухгалтером и вот по случаю редкого поступления каракулевых шуб, с огромным трудом, договорился с начальником, что имеет великую надобность в ее преобретении, для своей новоиспеченной жены. Зинаида, тоже нравилась начальнику, но он, несомненно, предполагал купить шубу своей супруге.
     Однако,  Николай Иванович был как-то особо убедителен и шуба досталась ему.
     Вскоре, нагрянула областная проверка бухгалтерии, по поводу исчезновения неизвестно когда и куда большого количества входящей документации, результатом которой, явилось не долгое расследование, не менее быстрый суд и, шесть лет лагерей, на угольном разрезе  Букачача!

     Дальше Сибири не сошлют, а мы уже в Сибири,  - сказал он расставаясь.

- Прощай Зина, знай я люблю тебя! - Я буду ждать - ответила она. Ему вдруг показалось, что она врет.

     От Заиграево, до Букачачи, что в Читинской области - рукой подать, чуть меньше тысячи верст... И потянулось время и пошел срок медленно, муторно однообразно...Спасло его бухгалтерское образование, устроили завхозом: кирки, лопаты, тачки, вагонетки- выдал, принял,списал...Ведение документации не доставляло особых хлопот, однако спрос был с него, если вдруг что- то ломалось или пропадало, придраться к каторжанам всегда было можно и без повода, а тут целый артикул. А остальное как у всех- уголь,уголь, уголь, день и ночь, аж в глазах было темно от этого угля и то, что он какой то особенный, никого ни грело и не волновало и его тоже.
     Его больше мучила душевная боль, она возникла и раздирала его здесь, в лагере, он как- то ясно ощутил, что очень любит детей и Вовку, без исключения, но больше всего младшую, Любу.
     Смышленная не по годам, она нежно и ласково относилась к отцу и он в свою очередь больше тянулся к Любе, было что-то в ней от него, любовь к учебе, труду, какая-то особая не понятная даже ему, упертость и жажда познания. Он часто думал о ней, когда усталый возвращался с работы в барак, о старших он тоже думал, но они были взрослее и уже могли работать и этим он себя немного успокаивал.

     Раиса Ивановна неспешно стала собираться и дети с недоумением поглядывали на ее неторопливые движения, пытаясь понять, что она задумала? По жизни она была не многословной, с серьезным выражением лица, с сведенными черными выразительными бровями, а в порыве страсти -дерзкой и решительной, поэтому казалось, что она суровая и неприступная, как крепость. - Я уезжаю, - и у детей екнуло раньше, чем она договорила - за бабушкой, сказала она предчувствуя , что ближайшие годы им без нее просто не обойтись.    Сестры, довольные, переглянулись и назаметно для себя погрузились в состояния ожидания, еще не уехавшей матери и дальнейшей радостной встречи, которая была впереди. - Гуртом и батьку бить легко, - сказала она и дверь за ней захлопнулась.
     Через два дня она вернулась, и бабушка Прасковья Васильевна обняла внучек и внука, на сколько ей хватило рук, со слезами на глазах и с неподкупным чувством умиления от обнявших ее со всех сторон детей. Из-за своих "любовных историй," с известным результатом, ввиде Вовки,  Раиса Ивановна была с бабушкой в контрах, но интуиция и вся нарождающаяся военная обстановка подсказала ей,  что процесс объединения семьи необходим и поэтому неизбежен.
     Бабушка была чудесная! С ней было очень интересно, дети кружились и липли к ней, и тогда когда бывали у нее в гостях и теперь, вот как сейчас, когда она приехала к ним жить, радости не было предела...Прасковья Васильевна знала всего Пушкина наизусть! И стихи и прозу! Такую библиотеку поискать, а тут вот она и уж на сон грядущий было обязательно, что то рассказано или прочитано.
     - Бабушка, почитай еще, - просила Люба, когда уже все спали, посапывая, убаюканные ее бархатным голосом. - Спи, Любаня, завтра почитаю, - отвечала бабушка и перекрестив внуков уходила к себе.
     Люба училась в школе, училась хорошо, усердно выполняя все задания она старалась не отвлекаться и сделать все, как говориться за один присест.
     Тяга к знаниям раздражала сестер, особенно среднюю, неуровновешенную Ольгу, которая при случае не упускала возможности обидеть младшую сестру, заставить что-то делать, когда она готовила уроки, дать подзатыльник , накричать по пустяку или дать какое нибудь задание по дому, сославшись на свою усталость.   Однажды мать принесла с работы килограмм овчиной шерсти, обвязать детей. Темным вечером она шла по улице, тихонько озираясь по сторонам и как ей казалось, было незаметно, как из-под пальто выбухал округлый сверток. Спрятав его в сенях, она осталась довольна собой, тем более, что купить ей шерсть было не на что, а вот украсть получилось. Однако ее видела соседка и через два дня к ним пришли с обыском и мать увели. Ей дали три года тюрьмы. В доме остались дети, шестнадцати, пятнадцати, одинадцати лет - девочки, пятилетний мальчик и бабушка ...Шел 1942 год.
     Они пухли от голода, ждали весну. -Нам бы до весны дотянуть,- говорила Тоня, а там лето, огород посадим, лес начнется, выживем. Старшие пошли работать и немного стало по легче. Но вдруг заболела бабушка, воспаление легких и на четвертый день она тихо умерла, ночью, не успев ничего сказать на прощание.   Отчаинье. Боль. Неизвесность...
     - Слушай, сестра - одевая валенки сказала Ольга. Ты после школы дуй на станцию и на электричке доедешь до остановки "Фабрика",  ну ты знаешь где,  иди вдоль полотна до первого свертка на право, потом увидишь забор, зеленый такой,  потом вдоль него до проходной,  там спросишь меня,  я выйду.
     - Зачем, Оль, спросила Люба. - Затем, я тебя в столовой накормлю, кашей, поняла? - Ладно.
     Электричка. Конечно она знала,  куда идет эта узкокалейка, и поезда на которых можно доехать до Букачачи, мимо фабрики, где работали сестры,  по бескрайним лесам и многочисленным сопкам,  до отца,  которого так давно она не видела и признаться уже начала забывать его лицо, как он там? Писем не было, живой ли? Итак с мыслями о нем, и мечтами о том дне, когда они быть может встретятся, она не заметила как проехала свою остановку и очнувшись, в попыхах вышла на первой же попавшейся.  Как то быстро стемнел зимний день и холодный ветер пронизывал ее тонкое, неуклюжее, жалкое, тело. Она совершенно не могла понять куда ей идти, метель и поземка совершенно сбили ее с толку. Вроде туда? или... Она пошла , как ей показалось правильно, ведь вот эти деревья она видела их и раньше или ..., ну да, вот кажется вот эта полянка, она же была? Она шла вдоль полотна уже довольно долго, но ничего подобного на остановку или платформу не было видно. Руки, лицо, ноги казалось уже не чувствуют ничего, даже этого холода, мысли начинали путаться и силы начали покидать ее. Что то мелкнуло вдали раз, еще раз и вдруг, она увидела слабый огонек, там вдали, который то исчезал, то появлялся под порывами ветра, огонек надежды...
     Дом обходчика стоял тут же, не в далеке от путей и одинокий фонарь мерно покачиваясь, выхватывал по очереди то край крыльца с домом, то перекинувшись влево, освещал натоптанную тропинку захватывая занесенный снегом забор.
     - Что -то скрепит, шуршит? - спросила жена обходчика повернув к нему голову. - Да это ветер, ишь разигрался  беснуется - ответил он. Скрежет повторился и хозяйка уже настойчиво попросила мужа посмотреть что там ,- Гриша, иди глянь, скребется кто? В дверь, из последних сил скреблась Люба, с трудом преодолев последние метры на корточках, а потом ползком.
     На крылеке  она лежала лицом вниз и ему показалось, что лежит она здесь давно, наметенный снег, запорошил ее совсем не зимнее пальто и набился в пространство, между полом и правым боком, снег, вот и все, что укрывало ее в этот моммент. - Мать, иди сюда скорее, гляди! - Давай, тащи, - и они заволокли Любу в дом.
     -Ну что, оживаешь? - спросила Валя, жена обходчика, когда увидела, что Люба открыла глаза. Она лежала под большим пуховым одеялом закутанная в шестянную шаль, как пеленают ребенка, прежде чем пойти с ним на зимнюю прогулку и тело обволакло ощущением напирающего тепла, с неприятным покалыванием в кончностях.
     -Где, я - спросила она. У нас в доме - сказала Валя, - Я обходчик - вмешался Григорий, ты вчера чуть не замерзла, куда тебя черт понес? - К сестре, на фабрику, она сказала , что покормит, а я прозевала остановку и вот, хотела дойти , я пошла, но ... - Пошла, да не туда.- улыбнулся ей Григорий.- На фабрику тебе надо было идти в другую сторону, а ты?- Валь, собери что-нибудь на стол, что соловья- то баснями..., а то вон душа то еле-еле в теле.
     Картошка в мундирах, квашенная капусти, ХЛЕБ!, брусничнай чай, с голодухи показалось, что она съест это все глазами, а тут.. . Ты не торопись, тебя как зовут,- поинтересовалась хозяйка, - Люба- ответила она. -Ты ешь, не стесняйся, а утром Григорий отведет тебя домой, хорошо? - Хорошо, Спасибо. - Ладно,ладно, - ешь, и ложись спать, я тебе там за печкой постелила.
     - Ты, где была- накинулась было Ольга, но Тоня остановила ее, увидив глаза Любы полные слез. - У обходчика, на разъезде, там на 47-мом , за фабрикой. - Что ты там забыла, я тебе где сказала быть, на проходной, а ты? - не унималась сестра. - Да тише, ты - сказала Тоня, - Что случилась?, - и Люба рассказала как было дело. - Да, она больная, все время о чем то думает, как чумная. - Ладно, хватит - иди лучше за водой сходи сказала Тоня Ольге, подитожив разговор не правах старшей.
Наступила весна, долгожданная и по- сибирски затяжная, с ночными заморозками и дневными оттепелями, но все же уже весна, которая рождала надежду на жизнь!  Вовка подрос и сестры не оставляли его одного, работая по-сменно. Люба училась и отсутствие взрослых в доме, казалось им уже обычным делом, та ответственность друг за друга невольно сплотила их, не смотря на бытовые разногласия.
     Любина подруга, Зина, жила на хуторе, за горкой и иногда она приглашала ее к себе в гости, подкормить. Отец подруги держал мельницу и пасеку, беря процент мукой за обмолот зерна у приезжающих на мельницу колхозников и часников. И эти походы в гости были для этой девочки особо приятны, перпектива грела и результат был известен - кругляк хлеба и крыночка меда. После гостей, уложив гостинцы в холщевую сумку, они пошли с Зиной в школу и чтобы сократить путь решили пересечь речку в ближайшем и удобном на их взгляд месте. - Пойдем здесь - предложила Зина, - Здесь самое узкое место. И дествительно, место было на вид подходящее и они осторожно ступили в воду, предварительно сняв обувь. Они шли по воде, покрывающую лед и вдруг, Люба подскользнулась и упала на колени. Острая, жгучая боль пронизала правое колено и кровь стремительно окрасила течение реки. - Люба, ты что порезалась? - Видимо, да - и они увидели развалившийся коленный сустав из которого торчали острые ледянные осколки...
     Сустав долго не заживал. Почти обездвиженная по началу, и хромая потом, она полгода была в доме, сожалея, что не может посещать школу, но подружки и учительница заходили к ней и занятий она не бросала. Люба не знала, почему так происходит, но учиться, ей очень нравилось и казалось, что это вот самое главное ее предназначение, ее главная работа!
     Через год неожиданно из тюрьмы вернулась мать, ее освободили раньше, за хорошее поведение, и радость конечно была, а еще была какая-то непонятная обида и эта обида усиливалась глядя на Раису Ивановну, дело в том, что в тюрьме она попала на кухню, кашеварить и вернулась такая круглая , гладкая и довольная. А они худые, истощенные, смотрели на ее большими, блестящими галазами, такие серые, пепельного цвета, глядели, и весь их вид говорил, что мы вот, такие, вот так живем, в бедности и нищете, худо. Когда мать забрали, они очень сожалели, что так получилось, часто думая, что ей в тюрьме наверное гораздо хуже, чем им, что с такой баландовой кормешкой известно всем какая жизнь, а еще отсутствие свободы и тяжелый труд.
     Каково же было их удивление и отчаенное чувство несправедливости, что они не совершив уголовный проступок, были, наказаны, мучались и страдали гораздо больше, чем она.

     От отца пришло письмо, что он жив и находится там же в Букачаче, поскольку по окончании срока ему предложили должность бухгалтера, комнату в общежитии и он согласился, продолжить свой, уже трудовой срок в качестве вольнонаемного. Выбор для него был, к сожалению, очевиден, ввиду того, что красавица жена его не дождалась, уехав с другим человеком, и вместе с шубой увезла его любовь, оставив в замен предательство.    Смысла кидаться в погоню за ней не было, мотивация отсутствовала на прочь, к тому же судьба детей его интересовала больше и он стал писать редкие письма Любе.
     В воздухе витал дух, предчувствие чего то, очень долгожданного, мучительно долгожданного события, по всем меркам и разговорам, это должно было произойти, не просто скоро, а вот-вот, сейчас...
     ПОБЕДА!!! Кончилась война!!! И они стояли вдоль проезжающих мимо поездов, полных вагонов солдат-победителей и кидали им, те первые, весенние полевые цветы, благодаря за победу, за жизнь, которую они подарили, за ту уникальную возможность, выполнить свою природную миссию материнства, за любовь и за то, чтобы на Земле был мир, этот доложданный мир без голода, холода и страданий , за то чтобы в наши дома не приходили больше похоронки, НИКОГДА!
     - Здравствуй, Люба! Ты прости, что долго не писал тебе. Работы много, а вот ответить тебе на твое письмо, нет, то времени, то сил. Ты спрашиваешь, можно ли приехать ко мне, поговорить? Конечно, приезжай, напиши только когда, я встречу тебя на вокзале, жду. Пиши. Твой отец. И она сложив вдвое его письмо, живо представила как они встретятся, как он подойдет к ней, обнимет ее... Мой дорогой, папа, папочка!
     А вопросов было хоть отбавляй, в Заиграево, где они жили, была девятилетка, которую она закончила на одни пятерки, а где ей закончить десятый класс она не знала, к тому же бдительные сестры настаивали чтобы она выходила на работу и что, - мол нечего тебе дурака валять и "баклюши бить", хватит сидеть на наших шеях.    Тучи сгущались, и она точно понимала, что если она не убежит, к отцу, то ей здесь жизни не будет. Да и кому она была тут нужна, матери, которая гуляла восполняя упущенное и потеренное, убедившись, что это можно делать относительно спокойно, увидев, что девчонки уже самостоятельные и в полне сами могут жить без ее помощи.
     Только брату Вовке, которого любила безумно, но ради своего будущего она решила, что когда станет на ноги, она обязательно его выучит и даст все, что сможет. А пока, она убегала к папе в Букачачу, написав предворительно ему письмо.
     Она, очень волновалась. Ничего не сказав, на скоро собравшись, тихо ушла из дома, сев в поезд, долго думая о своем поступке. Люба не была уверена в том, что все ли она правильно сделала. С одной стороны отец, который ждал ее, и как ей показалось реально был заинтересован в ее судьбе, с другой семья, в которой она жила и страдала вместе со всеми. А еще будущее, которое она пока не могла до конца представить, но очень хотела, хотела стать счастливой, не зная даже, что это значит, как это - быть счастливой.
      Сердце заколыхалось , когда она увидела его - Папа!, - спрыгнув с вагона, что было сил побежала к нему, и перон и вокзал побежали к ней навстречу, приближая долгожданные объятья. - Люба, дочка, - он заплакал, какая ты большая, боже, - разглядывая ее и не веря, что это она и не сон ли это. Они снова обнялись и так им было хорошо и спокойно, им казалось, что вот так можно простоять долго-долго, чтобы не раставаться, не раставаться никогда ...
      Они сдели в комнате и разговаривали, до самого утра. Он почти седой, осунувшийся человек, с огромным жизненным опытом, без особого уже здоровья, не долго убеждал дочь в том, что надо получать профессию, становиться самостоятельной. В газете он выписал объявление про техникум сов.торговли в Алма-Ате, что там можно закончить десятый класс и потом еще проучившись два года, получить специальность. - А если хорошо учиться, будешь получать стипендию, деньги значит Люба, не большие, но жить можно, добавил он многозначительно.- Да я согласна, Пап, только вот у меня денег даже нет - сказала она, немного с грустью...- Ничего, Люба, я тебе на первых порах помогу, - сказал отец,- ты пока побудь у меня, а потом соберемся, - Надо же тебе что-то купить, а то ты у меня ...и он подумал, ведь она раздетая да и обувка... - должна быть красивая как принцесса, вообщем сиди жди , я скоро буду.
     Она прилегла на кровать и быстро уснула, у нее давно не было такого чувства, чувства защищенности, надежности, которое несомненно исходило от мужчины, от ее отца. Она спала глубоко, спокойно, ровно дыша, ей ничего не снилось.
     Отец пришел ближе к вечеру, с двумя большими свертками завернутыми в грубую рулонную бумагу, в руках. Она не услышала, как он вошел и только его голос - Люба, - разбудил ее. - Что, это?, Пап, спросила она - Это тебе и он развернул сверток, который был по-больше. Бежевое с откидными полями и большими пуговицами драповое пальто, ей оказалось точно в пору, а два ситцевых платья сидели по фигуре, так, как могли сидеть только те платья, которые могла бы купить она себе сама, если бы примеряла их в магазине. - А это тебе , сказал он и положил на обе ладони по туфле - померь. - Белые!, - и она, улыбнувшись, надела их. Папуля! - она обняла его за шею.
     Он провожал ее на вокзале, молча с грустью и тоской. - Вот, тут тебе деньги, - протягивая купюры сказал он, восемьсот рублей, приедешь дай телеграмму, мол ..., ну вообщем как устроишься. Ты, Люба только учись и знай дочька, в этой жизни тебе расчитывать будет не на кого, только на себя. Поняла?!
     И она уехала. Было ей шестьнадцать лет, было у нее пальто, два ситцевых платья, простите, трое трусиков, парусиновые туфли, кофточка и восемьсот рублей денег ...Шел 1946 год.
Это была моя мама и еще ее жизнь, ее начало пути...

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Google свидетельствует, что количество подписчиков, которые нам доверяют -