Уроки Нищеты

I.

      Конечно же, утро мудренее, но так было всегда. Запах горчицы наводил на мысли о мертворождении. Тонкий очень слабый запах, строго говоря, и не был запахом горчицы. Когда то, после долгих раздумий я объяснил себе что это смесь запахов горчицы, дыма и сырого подвала. Я давно уже успел себя убедить, что слышу этот запах от беременных с внутриутробно погибшим плодом. Долгие годы курения притупили обоняние напрочь, так что я на самом деле и не был вполне уверен в том, слышу ли я этот запах носом или это на уровне интуиции все происходит. Только уже несколько раз за мою врачебную практику этот запах являлся ко мне вестником беды и никогда не оказывался ложным признаком. Внутриутробная гибель плода у беременной и в этот раз оказалась объективной реальностью.

      Я обнаружил ее поступающей к нам, когда забежал в приемное отделение на несколько минут, совсем мимоходом и вот теперь спешно покидал приемный покой, убираясь подальше от этих глухих воющих рыданий. Поскорее бы она упокоилась до того как ее поднимут в отделение или она там всех баб переполошит. Сколько все-таки обиды, горя и боли в ее тихих стонущих всхлипываниях. Ничего, что произошло, то произошло. Сельские женщины всегда прагматичны. Через несколько минут успокоится.
     Всего несколько минут назад она широко улыбалась мне, увидев перед собой живого доктора. Нос картошкой, глаза излучающие счастье и характерный сельский загар, когда скулы щеки и задняя поверхность шеи загорели до бронзового цвета, а передняя поверхность шеи и кожа под подбородком остаются почти белыми. Даже сейчас в октябре этот загар был вполне различим. Так происходит, когда долго работают в наклон в поле или на огороде. Она гордо выставляла вперед свой живот, так часто делают женщины, которым долго не удавалось забеременеть. Схватив меня за рукав, она за несколько минут выпалила скороговоркой не только весь свой небогатый акушерский анамнез, но так же полную справку о состоянии кровли и несущих конструкций здания фельдшерско-акушерского пункта в их деревне, восторженные дифирамбы сельской акушерке Зинаиде Власьевне и под конец исчерпывающую справку о трудовом стаже своего мужа.

      Он последние два года работал "на хозяина" на лесозаготовках и не получал зарплаты ни единого рубля. Мужики бы все давно бы уже разбежались от задолжавшего работодателя, но что-то заставляло ему верить, да и куда податься в деревне. Акушерка уже почти уговорила ее ехать в район, имея в виду что оттуда, ее отправят в областной роддом. В это время с лесной деляны примчался муж с рогожным мешком полным денег. Хозяин, преодолев неплатежи, рассчитался с рабочими сполна за два года. Хотя суммы и обесценились, но продолжали оставаться внушительными. Тем более хозяин провел небольшую индексацию в счет инфляции. Муж примчался полный стремления ехать покупать корову сейчас же. Но у ворот уже стоял болотного цвета санитарный уазик из центральной районной больницы, и он успел обмолвиться с женой всего парой слов. Она убеждала его не дожидаться своего возвращения, а ехать покупать корову прямо сейчас. Он сумеет и выбрать не хуже и сторговаться. Мужик категорично сказал, что будет дожидаться, и поедут вместе выбирать корову.

      В этом мажорном настроении она и прибыла сначала в центральную районную больницу, а оттуда прямиком в областной роддом. Кажется, она была готова обнять каждого встречного и заключить в объятия весь мир. В той памятной детской сказке на пластинке фирмы "Мелодия" в этом месте говорилось - Но тут появился глупый король! В реальности это был не король, это появился я... Весь в белом. Уложил ее безостановочно болтающую на клеенчатую кушетку. Помял руками живот, потыкал в него деревянным стетоскопом и вызвал с четвертого этажа акушерку Веру с фетальным кардиомонитором на тележке.

      Через несколько минут приемный покой оглашался стонущим рёвом. Очень негромким и оттого особенно больно было его слушать всякому, кто находился поблизости. Я убирался восвояси очень довольным. То есть мне тоже было очень больно от ее рёва и всхлипываний и жалко, что ее счастье так резко было оборвано моими вежливыми участливыми словами. Но подленькую радость, оттого что не прошляпили и не проворонили антенатала, тоже никак невозможно было куда-либо деть. То есть все диагностировали прямо на пороге приемного отделения. Антенатальная гибель плода случилась не в отделении, а за пределами родильного дома. Это установленный доказанный факт. За пределами!!! Гадко, конечно же. Но это реалии жизни. Куда ж деваться... Дежурство только начиналось. И всё-таки ... Зачем я притащился в приемное отделение? Что именно мне здесь было нужно в самом начале дежурства? Решительно не помню... Ну да ладно, сколько раз еще придётся сюда спуститься. Вспомню непременно, зачем я сюда пришел.

II.

     Дежурство развивалось строго по всем законам жанра. Бурно начавшись, наступила тишина. Мы приняли полную предродовую рожениц без всяких перспектив на то, что все это скоро завершится. Но вопреки ожиданиям, за три часа все пятеро родоразрешились живыми доношенными новорожденными в удовлетворительном состоянии. За эти три часа всем здорово пришлось побегать. И вот теперь наступал такой приятный момент, когда доктор становился некой второстепенной фигурой. Можно было слоняться из угла в угол, вроде бы как ты не дурака валяешь - ты за порядком следишь. Акушерки, операционная сестра, санитарки, и персонал послеродовых отделений, поднятый на пятых этаж по команде "Свистать всех наверх!!!" мыли, драили, расставляли все по местам, собирали грязное белье. Они прикладывали к груди новорожденных, инструктируя и подбадривая мамаш. В общем, в родблоке наступил тот самый приятный момент, когда ты формально еще самый главный, но на самом деле, все уже делается без тебя, без твоего спросу и ведома. И более того, большинство из всего, что сейчас происходит, тебе доподлинно неведомо. Куда чего в какой журнал и в какую графу записывать, каким раствором что протирать. Куда что относить и как замачивать инструменты. И пусть все происходит вроде как без твоего спросу и ведома, то ты же при всем при том тоже не бездельник. Все что от тебя ожидалось, все без подвоха и все доподлинно удачно. Ах, до чего же хорошо слоняться из угла в угол по родблоку. Валять дурака, чувствуя при этом что уж точно ты не бездельник, а вовсе даже напротив, ты удачлив сегодня. А ведь дежурство только началось. Сейчас быстренько всё привести в порядок и до утра что бы тишина... По всем приметам так тому и быть.

      Я вышел покурить на лестницу. Смотрел на горящие голубым окна областной станции переливания крови. Как вдруг... Затягиваясь сигаретой, я смотрел сквозь окно на огни вечернего города. Внизу на первом этаже ясно послышался какой-то шум искаженный лестничными маршами. С первого этажа доносились тревожные крики. Звуки были нетипичными и я рванул по лестнице вниз. Сбегая с пятого этажа, я уже на третьем смог различать слова. Сёстры детской реанимации кричали наперебой и слёзно уговаривали кого то что они сейчас все сделают. Вот и первый этаж. Две дрожащих сестры детской реанимации стояли у лифта и, наклонившись в сторону входа в отделение, визгливыми умоляющими голосами кричали что сейчас они все принесут. Рядом стояла в глубоком сопоре дежурный врач Её руки теребили борта халата. Очки сползли на нос и криво сидели на лице. Да и само лицо производило впечатление крайне гнетущее по причине того что широко открытые глаза ее были неподвижные, тупые, сухие и тусклые как у покойника. Поняв, что от нее не добиться ничего, я стал спрашивать сестер и тут же с ужасом почувствовал, как мое лицо становится таким же каменным, а глаза неподвижными.
      Новорожденные в отделении взяты в заложники! Там один человек. Молодой мужчина хилый и болезненный требует морфин. Я отправил одну сестру в гинекологическое отделение там ближайший городской телефон: «Вызывай милицию!» Вторую сестру отправил на крыльцо встретить наряд и показать дорогу внутри родильного дома. А так же нейтрализовать Ольгу Петровну, что бы не вставала на пути стеной с требованиями о сменной обуви. Доктор осталась на месте по причине
“нетранспортабельнсти” . Я зашел в отделение, не зная что именно я буду делать и громко крикнул нелепое: "Здравствуйте!" Наркушник находился в крайнем левом от входа в отделение боксе. Вместе с ним в боксе двое новорожденных. Оба в кроватках вне кувезов. Наркоман стоял в тесном боксе в его руке был узкий изогнутый осколок оконного стекла длинной в две ладони. Все обширное помещение поста было поделено на маленькие боксы, в которых с уровня чуть выше метра стены были сделаны стеклянными, так что все видели всех. Обычное оконное стекло в тонком деревянном переплете, который делил все остекление на небольшие квадраты . Один из таких квадратов наркоман выбил в крайнем левом боксе и сейчас размахивал осколком стекла.

      Я стоял у самого входа за три секции от него, но мы друг друга отлично видели. Что бы как то его успокоить я громко позвал его и сказал, что сейчас ему все принесут, и он сможет спокойно уйти. Мне показалось, что он понял мои слова, хотя вид его был просто ужасен. Серого землистого цвета лицо, черные круги вокруг ввалившихся глаз и просто ужасающая худоба. Дёрганные подвижные паучьи руки и весь он был похож на мультяшного Кощея. Только ужас вокруг него был совсем не мультяшный. Он резко вздрагивал каждые две секунды, встряхивал осколком стекла и невнятно кричал, что то про милицию, которую не следует вызывать и про то, что ему все равно. Я лихорадочно соображал, что бы еще такого сказать, что бы он успокоился. Но тут в отделение шумно ввалился Олег. Дежурный анестезиолог именно ввалился, в его походке, да и во всем поведении не было и намека на осторожность, вкрадчивость и зависимое положение. С порога Олег громогласно провозгласил:

- Вадик, я принес все, что ты просил!!!
- я не Вадик ответил наркоман, и задрожал еще сильнее и чаще.
- Ну а раз не Вадик, так что ж теперь, Колоться не будешь??? Тебе уважаемые люди баян подогнали, со всем уважением. Полный салфет вашей милости. А ты кочевряжишся. Не хорошо, Вадик. Не хорошо. С этими словами Олег достал из нагрудного кармана две маленьких блестящих ампулы и направился к манипуляционному столику между вторым и третьим боксом. Со своего места наркоман видел этот столик со шприцами, где медсестры побросали все на полуслове.

- Тебе глюкозой развести или предпочитаешь так... в натуральном виде? трепался Олег, подходя к столику.

     Проходя мимо меня шепнул: "Будь готов от двери". Наркоман совершенно очевидно выходил из равновесия. Последние силы покидали его. Его трясло какой-то неестественной крупной размашистой дрожью, он постоянно сгибал ноги в коленях, делая глубокие полуприсяды. Перед ним стояла кроватка с новорожденным - пластиковая кювета на раме из сверкающей нержавеющей стали с колесиками. На эту самую раму он опирался обеими руками одна из которых по прежнему сжимала узкий длинный кривой осколок стекла. На манипуляционном столике стояла небольшая эмалированная кастрюля с хлорамином, в ней замочены использованные шприцы. Быстро выхватив из кастрюльки один шприц, Олег ловким движением сдвинул поршень и набрал в него немного жидкости из кастрюльки. Олег - здоровяк далеко за центнер весом, увлеченно занимался Дзюдо. Но не тот он человек что бы отдать наркушнику шприц с хлорамином. Я лихорадочно соображал что делать и как себя вести. Олег поднял шприц на уровень лица, что бы его мог видеть наркоман и одел на шприц иглу. Наркоман тем временем впадал в истерику. Он все сильнее трясся над детской кроваткой, из его горла неслось булькающее рычание, в котором ясно различался крик: « Не подходи!!!» Но было ясно, что он видит шприц и шприц действует на него как удав на кролика. Олег тем временем взял кислородный редуктор, лежавший там же на столике и легонько стукнул им в стекло прямо над манипуляционным столиком. Маленький квадрат стекла примерно 20 на 20 сантиметров разлетелся и Олег просунул руку со шприцом в деревянный переплет.

- Эй, Вадик, держи баян!
- Я не Вадик!!! Прорычал наркушник.

     В эту секунду я все понял. В боксе напротив манипуляционного столика стояли три кроватки, но все они были пустыми, детей в них не было. Будучи отделен от нас остеклением наркоман чувствовал себя в относительной безопасности. Он шагнул во второй бокс и потянулся к шприцу. В этот момент раздался резкий шлепок, это олегова рука капканом схватила наркушника за пальцы. Шприц скакал по линолеуму в боксе у ног Вадика. Я прыгнул к двери в третий бокс. Какую-то долю секунды анестезиолог хищно смотрел на наркушника и резким рывком выдернул его сквозь остекление бокса. С треском разлетелся деревянный переплёт. Полетели стёкла. Отскакивая из под падающих обломков Олег не ослаблял захвата в два прыжка достиг выхода из отделения. Наркушник волочился за ним по полу. Перед самым выходом Олег взмахнул наркушником как плетью и со шлёпающим звуком мокрого полотенца припечатал им об стену. Затем все так же держа его за пальцы, сделал шаг в сторону и стегнул доходягой противоположную стену. Снова шлепающий звук мокрого полотенца. Тут уж я опомнился и навалился на Олега с воплями: «Тебе что ... охота сидеть за этого ублюдка!!! Ты ж его убьешь». Олег, похоже, тоже опомнился, посмотрел вниз на тщедушного худого Вадика и как то, вдруг запыхавшись со срывающимся дыханием сказал:

- Да я это ... ничего ... Совершенно его не трогал... Это он сам... При попытке к бегству ... это... с лестницы упал.

- С какой такой лестницы!!! Дурило!!! Мы ж на первом этаже. Он что??? К тебе в реанимацию бежал, что ли после выдергивания через стекло???

- Угу, так и есть ... Он же наркоман, он в неадеквате. Побежал вверх по лестнице, оступился и упал вниз.

-Там на манипуляционном столике коробка с перчатками принеси ка себе и мне, давай осмотрим его. Как бы не пришлось нам еще с ним отваживаться.

      В этот момент в отделение ввалились милиционеры. Опера были в штатской одежде и на зверском взводе готовые порвать в клочья кого угодно. Опрос свидетелей и оформление всех протоколов продолжался в роддоме до глубокой ночи. Мы с Олегом упросили милиционеров не увозить наркушника сразу, а подождать немного пока очухается. И он некоторое время пролежал в коридоре пристегнутый наручником к трубе отопления. Мы вправили ему вывихнутые пальцы, щедро замазали зеленкой затылок и плечи, посеченные осколками стекла. Ощупали всего с ног до головы и пришли к выводу, что тяжесть состояния пациента определяется жестокой героиновой абстиненцией. Кроме пары сломанных ребер, каких либо других существенных повреждений пациент не получил. Недостоверно сломанные рёбра никакой угрозы жизни не несут.

      Осматривая больного в динамике еще через полтора часа, мы привлекли к осмотру дежурного педиатра, составив полноценный консилиум. Педиатр была новенькая, носила очки-велосипед с идеально круглыми стёклами. Ее звали Гузель. И дежурила она всего второе дежурство у нас. И хотя она все еще смотрела из-под очков малоподвижными глазами и не вполне могла говорить, консилиум пришел к выводу об отсутствии у пациента повреждения внутренних органов. Олег, пошарив у себя в анестезиологических закромах, вколол ему внутривенно на дорогу некий коктейль, от которого Вадик минут на пятнадцать совсем унасекомился, а потом отчетливо пришел в чувство и заявил, что жизнь прекрасна ему все равно, куда его повезут, только не называйте его больше Вадиком.
     На том мы дали ментам добро на транспортировку пациента. Кстати, наше беспокойство о состоянии его здоровья им было глубоко чуждо. Они не испытывали ни малейших иллюзий по поводу того что именно здесь произошло и нашу "телегу" про падение с лестницы тщательно отредактировали и записали все по их заверениям безукоризненно.

III.

      По телевизору без конца крутили одни и те же кадры, которые за 36 часов уже изрядно всем надоели. Сидя в полутемной ординаторской и налив по рюмашке коньяку я спросил Олега.

- Ну как же ты мог быть уверен, что он не покатит с собой кроватку, когда пойдет за шприцем?
- Да не был я ни в чем уверен, просто действовал по обстановке. Достали эти друзья. У нас опять дом без лифта третий раз за год медные контакты и 20 метров кабеля наркоманы вырубили на чердаке. Старухи пешком и мамаши с колясками по лестницам пешком.
- Ну ладно, а когда за руку его поймал, так ведь все уже... ему совсем некуда. Зачем через остекление выдернул??? Я же был готов обежать и в боксе на него навалиться.
- Да я так и предполагал, подержать его за пальцы пока ты вокруг обежишь. Да знаешь, испугался, что он меня осколком по руке полоснёт. А уж потом действительно как затмение какое-то об стены его лупить стал... совсем конечно лишнее.
- Черт его знает, может лучше было ментов дождаться.
- Да как знать, чего не знать. Что было бы если бы...
- Только я думаю что менты, видел какие бешеные, они б его точняком застрелили бы.

- Вот... И отмывали бы девки сейчас его мозги со стен. Так что можно считать встретил Вадик щадящее обращение.

-Полный салфет Вашей милости... Не на что ему обижаться, определенно не на что.

- А у меня то вот такое ощущенье, что Вадик не жилец на Этом Свете, не долго ему осталось.

- Ну так по всему видать, что не долго... Только не нам судить и не при нашем участии это решится...

     В перерывах между общением с операми и чтением протоколов я сходил в приемное отделение на консультацию. Ко мне приехала пациентка проконсультировать которую за пару дней до того просил меня ее гражданский муж - мой старинный товарищ. Я услышал потрясающую историю, от которой окончательно успокоился и пришел в ровное расположение духа.

IV.

      Ко мне на консультацию пришла молодая первобеременная женщина 28 лет. Все акушерские особенности ее ситуации вполне тривиальны и сводятся к тому, что любая беременность требует, прежде всего, запастись терпением и очень часто этого бывает достаточно, особенно если заткнуть уши ватой. И не слушать кого попало. Вот от нее я и услышал преинтересную историю, которой весьма удивился и запомнил со всеми подробностями. Ее гражданский муж значительно старше ее имеет двоих взрослых детей и после развода с первой женой несколько лет жил один в квартире, в которой кроме него жил кот. Большой серый полосатый лохматый кот. С котом у Ирины отношения не заладились с самого первого дня ее появления в этой холостяцкой квартире. И надобно сказать, что весь этот почти что киплинговский вооруженный нейтралитет Кота и Женщины продолжался ни много ни мало 9 лет. Ей было 19, когда она стала жить в гражданском браке с хозяином кота. За девять лет, а на момент повествования ей было уже 28, кот ни разу не принял еду из ее рук. Кот ни разу не встретил ее с работы, не потерся о ее ноги. Все это он в избытке демонстрировал хозяину. Ирине он напротив, показывал полное свое пренебрежение в течение девяти лет изо дня в день. - Я здесь появился раньше тебя, и потому я главнее и ближе к Хозяину, а ты здесь Никто...

     И вот однажды Ирина пришла домой в особенно разбитом состоянии. День с самого утра не заладился, с самого утра какие-то напряженности на работе, ругань и раздражение с коллегами. Придя домой в совершенно разбитом состоянии, с сильной головной болью, Ирина поставила у двери пакет с продуктами и улеглась на диван в надежде полежать 20 минут и после заняться ужином. В этот момент произошло невероятное. Кот запрыгнул на подлокотник дивана. Ирина наблюдала за ним сквозь прищуренные веки. Некоторое время кот внимательно разглядывал женщину, как будто впервые увидел. Немного посидев на подлокотнике кот двинулся по краю дивана дошел до середины. И немного посидев с краю улёгся Ирине на живот. Свернулся калачиком у нее на животе и стал громко размеренно урчать. Ирина очень удивилась перемене в его настроениях, но удивлялась недолго, потому что убаюканная кошачьим мурлыканьем быстро задремала. Проснувшись через 20 минут, она обнаружила у себя нормальное самочувствие и принялась готовить ужин. Прошло больше недели, прежде чем она поняла что беременна. Все это время кот встречал ее с работы, принимал еду, терся об ноги по утрам. В общем, высказывал все те же знаки внимания, что и хозяину. Такая вот удивительная история. В который раз убеждаешься, что кошка, она из другого, непознанного мира. Воодушевленный и умиротворенный рассказом пациентки я вновь слонялся по пустынному тихому родблоку глядя через окна на ночной город.

V.

      Зазвонил телефон и меня опять вызвали в приёмное отделение. На этот раз это был Максим бандит и сутенер. Он периодически привозил мне на дежурство проституток чаще по две, реже по одной проконсультировать и полечить. Общение с этими девицами каждый раз оставляло самые тяжелейшие впечатления. Вот и в этот раз, как только закрывалась дверь каждая из них из бойкой, уверенной, решительной девицы превращалась в смертельно уставшую затравленную "зверушку" с бегающими глазками и испуганным лицом. Их жалобам обычно не было ни конца, ни краю и как обычно было почти невозможно отличить, что из гинекологии, а что из психиатрии. С каждой из них редко удавалось побеседовать быстрее, чем за полчаса. Мне часто казалось, что почти все они на каких-то допингах и за редким исключением находятся в состоянии крайнего нервного и психического истощения. Справедливости ради надо сказать, что хотя мне и было их жалко всех до одной, но никогда не складывалось впечатление, что их кто-то принуждает этим заниматься. А впечатления эти мне было на чем строить, поскольку почти все они много и откровенно болтали о вещах самых разных и самых далеких от целей, с которыми их сюда привезли. Наверное, все было гораздо сложнее простого принуждения кем то. Наверное, это было принуждение ЧЕМ ТО... В этот раз у меня к Максиму был особенный вопрос. Неделю назад я просил его связаться с бандитами в тюрьме по очень деликатному вопросу.

      В нашем отделении работала Валентина. Работала она то санитаркой, то буфетчицей. Кочуя со ставки на ставку, она являла собой тот частый и типичный во все времена беспокойный тип матери одиночки, которая всегда "из последних сил" всегда на "трех работах", всегда "ради детей". Лет десять назад ее сделал вдовой неизвестный снайпер на перевале под Кандагаром. Кроме двух малых сыновей у нее не было ничего. Ни жилья, ни профессии, ни какой либо близкой родни, ни связей. Наверное как вдове погибшего Афганца ей полагалась какая-то пенсия, но никаких следов благополучия я на ней никогда не замечал.

     11 месяцев назад ее старшенький вляпался в историю. По делу о краже со взломом продовольственного ларька милиция задержала группу подростков. Через несколько недель почти все были на свободе. Почти все, кроме одного. Старшего Валентининого. Он уже 11 месяцев сидел в СИЗО, и все чаще и чаще признавался во все новых и новых преступлениях: кражах, угонах автомобилей и даже уже в двух разбойных нападениях. После каждого дежурства раздав родильницам кашу, перемыв посуду и отмахав шваброй, Валентина мчалась оббивать пороги прокуратуры, Писала следователям слёзные письма. Никто не слушал ее доводов. Никто не интересовался тем, что же на самом деле достоверно, а что не достоверно, как учился ее сын в школе и что о нем писали его учителя.

      В роддоме среди счастливых папаш доктора нашли адвоката, который резво и с энтузиазмом взялся за это дело и пару месяцев Валентина "летала на крыльях" помолодевшая с искрящимися глазами она размахивала шваброй в каком-то очарованном полубезумном состоянии, и без устали кивала и благодарила всех за участие. Младший сын неотлучно находился при ней, и на своих дежурствах она стелила ему в бельевом чулане в послеродовом отделении. Как бы оправдываясь, она говорила, что опасается, как бы и он не вляпался во что ни будь. Весь персонал не особенно задавался вопросом о том, в какой мере это именно так, хотя все знали, что она кормит его кашей, которая остается после родильниц. Роддом не получал зарплаты пятый месяц. Через два месяца, адвокат объявил, что ничего больше не в силах сделать.

      В роддоме решили привлечь на помощь урок, и кое-что действительно стало обнадеживать. Свидания с подследственным запрещены, но Валентине передали письмо из тюрьмы, в котором сын среди прочего рассказал, как вместе с одноклассниками проходил в военкомате приписную комиссию. Там один из офицеров подошел к нему и рассказал что учился в военном училище вместе с его отцом, а после служил вместе с ним в Афганистане. Пообещал, что служить он будет в НОРМАЛЬНОЙ части. И тут же в голове у Валентины родился новый план, новая идея. Она помчалась в военкомат, нашла этого офицера и стала одолевать его просьбами о призыве сына в армию. Это было какое то сумасшествие. В самый первый же день офицер из военкомата чётко разъяснил ей, что только месяц назад парню исполнилось 17. А сейчас не сорок первый год. И находится он в следственном изоляторе. Ему предъявлены обвинения по двум десяткам уголовных дел. Призвать его в армию сейчас ну никак невыполнимая задача. Но Валентина свято верила в то, что нашла выход, нашла путь к спасению, и уже с какой-то неразумной настойчивостью продолжала строчить все новые и новые письма в военкомат.

      Вскоре почти все в родильном доме стали избегать общения с ней. Часто можно было видеть, как неторопливо спускающийся по лестнице человек на очередном лестничном марше замечал Валентину со шваброй и в тот же миг делался страшно занятым, озабоченным и спешащим. Торопливо приветствовал ее, и бегом бежал по лестнице, изображая страшную занятость. Действительно это было очень тяжело, слушать ее полубезумные разговоры о том, что она уже почти обо всем договорилась и скоро им помогут влиятельные покровители, и ее сын совсем скоро пойдет служить в армию. Еще тяжелее было наблюдать, как ее младший сын превращается в двенадцатилетнего старичка неясного пола и все больше и больше начинает копировать мать в своих жестах, интонациях, мимике и даже походке.

      Выпроводив проституток на роддомовское крыльцо под холодный осенний ветер, Максим покосился на милицейский уазик у крыльца, прикрыл дверь, сморщил подбородок и без предисловий сказал.

- Пацан этот вчера в камере удавился... Сегодня должны были матери сообщить. Это точняком известно, что сам. Никто не помогал. Сам решил, сам все сделал. Мне серьезные люди передали. Там в камере 26 человек было, половину сегодня уже этапировали в Тобольск и в Ишим. Но ты, это... Скажи матери, что если она захочет переговорить с теми, кто с ним сидел, я могу попросить ее найдут и придут. Но года через три. Не раньше. - И помолчав секунду добавил:
- Все... Все что могу... Это всё...
Я не сазу нашелся с ответом, стал говорить что мне срочно нужно в отделение, но потом хоть и туго соображая, все же сказал твердое: "нет".
-Не надо ... Не надо что бы к ней приходили ... Она же не знает, что вмешиваться это не по понятиям. Она не поймет этого. Не нужно что бы приходили с рассказом как он в петлю залазил.

Максим Быстро исчез за дверью...

VI.

      Опять я хожу по пустому и тихому родблоку и смотрю на мигающие светофоры ночного города. Надо ложиться спать, а не колобродить взад вперед. Всегда если можно спать, нужно ложиться и спать, а не бродить. Почему же я не могу, как другие следовать этому простому правилу. Удивительное дело... Такое тихое, такое спокойное дежурство, даже в патологии беременных все спят, я дважды проходил по коридору. Ни одна беременная не сидит у окна рядом с бочонком, в котором растет монстера изогнувшаяся и бросающая причудливые уродливые тени на стены. Все спят. Пройдет всего несколько часов и все здесь придет в движение. По коридору двинутся каталки груженые орущими младенцами по 12 в каждой. Три лотка по четыре младенца. Зарычат водопроводные краны в палатах. Коридоры наполнятся звуками шагов, восклицаниями, звуками хлопающих дверей, перекатываемого оборудования, скрипом движущихся тележек с бельем. Роддом оживет, начнется новый день. Остается все меньше времени. Сейчас все замерло, надо и самому притаиться и поспать. До чего же глупо расхаживать взад - вперед по темным коридорам. В отделении патологии беременных в тёмном коридоре мерцал телевизор. Звук был выключен. Беременные, расходясь по палатам, почему то оставили телевизор включенным, убрав звук. Проходя мимо, я опять увидел повторяющиеся все те же самые кадры, от которых поспешил быстро отвернуться и зашагал по коридору вправо на лестницу, откуда из окон открывался панорамный вид на ночной город...

      Осень в этом памятном году выдалась ранней слякотной и холодной. Листва уже почти вся облетела, и ветер гнал по ночному городу пыль, мусор и серую мёртвую листву. С площадки пятого этажа я видел как старенький "Москвич" поворачивает к нам и останавливается у ступеней справочной... Водитель спешно выскочил из машины и поддерживая тяжело двигающуюся пассажирку, скрылся из виду под козырьком справочной. Сейчас глубокая ночь, в справочной никого нет, им никто не откроет и даже если будут очень сильно стучать, вряд ли кто то услышит...

      Я быстро спустился вниз и уже на втором этаже слышал, как они громко барабанят в закрытую дверь. Перепуганный мужчина громко бил ногой в дверь, руками удерживая беременную женщину, которая все время норовила повалиться на ступеньки. Я приблизил лицо к стеклу, что бы он меня видел снаружи и крикнул:

-Здесь Вам не откроют. Ключей у меня нет. Искать слишком долго. Приемное отделение вон там справа. Видишь крыльцо? Там где окошко синим горит. Тащи ее туда. Я сейчас Вас там встречу.

      Пробежав через гинекологию, я рванул вверх по второй лестнице и уже на втором этаже обнаружил грузовой лифт с распахнутыми дверями. Лифтер где то спала. Я со скрипом затворил двери лифта и нажал кнопку первого этажа. В этот момент я твердо знал, что в родовом блоке никто не двинулся с места, но все сквозь сон насторожились от лифта, который пришел в движение. Я выскочил из лифта на первом этаже, распахнул дверь в приемное отделение и вместе с акушеркой оказался на крыльце как раз вовремя. Мужик успел втащить беременную на крыльцо. Мы выкатили каталку навстречу им. Повалив женщину на каталку, мы ввезли ее в приемное отделение. Акушерка Наташа из моих нелюбимых... Существо тупенькое, ленивое и неповоротливое, не особенно вникая в происходящее, тут же уселась за стол и, разгладив ладошками чистый бланк истории болезни хорошо поставленным голосом перекрывая охи и ахи воскликнула:
- Фамилия???
     Я рявкнул на нее, что бы бросила все это и подала мне стетоскоп. Наташа обиженная и недовольная неторопливо поднялась. И тут же что бы придать убедительности своим словам и действиям я взял с тумбочки большие кривые ножницы для перевязочного материала и быстро сунул браншу с пуговкой за голенище резинового сапога. Голенище одним движением было рассечено вдоль, и сапог полетел в угол. Из сапога вывалился слепок подошвы, тёмно-вишнёвый сгусток крови в виде отпечатка голой ступни и звонко шлепнувшись, дрожал и вздрагивал на плиточном полу приемного отделения. Наташа тут же прекратила изображать из себя обиженную прЫнцессу и запрыгала по приемнику как и следовало. Секунды, несколько движений ножницами и окровавленную одежду мы с Наташей выдернули из под женщины на пол единым блоком. Все это мы делали, продвигая каталку к лифту. Наташа опять метнулась было к столу забрать девственно чистую историю болезни, поэтому пришлось рявкнуть на нее вторично.

      Закатив каталку в лифт, я приложился стетоскопом к животу беременной. Сердцебиений плода я не услышал. Живот на ощупь был твердокаменный и это не оставляло сомнений в том что именно следует делать. Лифт, рокоча, полз вверх, а я тщетно пытался услышать сердцебиения плода в стетоскопе. Беременная несколько раз всхлипывая спросила меня слышу ли я? И не получив ответа начала тихо задушено выть. От этого тихого воя всегда хочется куда - ни будь удрать. Но куда же деться из лифта, который все идет и идёт вверх, и конца и края нет этому пути. Я очень хорошо представлял себе, что в родблоке уже все проснулись, но никто даже не пошевелился. Все превратились в слух и постепенно убеждаются, что лифт не остановился на втором этаже, не остановился на третьем. На четвертом тоже не остановился. Больше ему негде останавливаться только на пятом. Только в родовый блок. Еще остается слабая надежда что распахнется только одна половина двери и выйдет какой ни будь заспанный студент, интерн или какой другой новичок, который будет жестоко наказан за незнание того что можно, а чего нельзя. Последние надежды вдребезги!!! Обе половинки двери распахиваются с шумом. И тут же скрипнули и пришли в движение колеса каталки. Я постарался придать своему голосу спокойствие и уверенность. Но крик получился, нервным, звонким и отчаянным как крик о помощи. В темный сонный родовый блок полетело :

- Застава в ружье!!!

     Никто, никому, никогда не объяснял, что это значит, и что нужно делать по этой команде. Но все мигом пришло в движение, зашевелилось. Стали раздаваться нужные, и главное, правильные звуки и от этого в душе поднималось спокойствие, накатывала уверенная волна. Первым делом щелкнул рубильник и тихо загудел трансформатор, это включилась бестеневая лампа над операционным столом. Тихо брякнули один за другим три эмалированных таза поставленные в штативы, и зажурчала уверенная струя. Разводят перевомур. Льют уверенно. Ожогов носа не будет. Бывалые... Шарканье шлепанцев звяканье крышек бикса сначала большого, потом среднего, потом малого. Все в правильной последовательности, через правильные интервалы. Постукивает струбцина - это прикручивают к операционному столу подлокотник. Все хорошо. Все идет правильно. Я спокоен, спокоен не только внешне, но теперь и внутренне. Победа будет за нами... Анестезистка уже ёрзает по полу штативом от капельницы устанавливая его в нужное место. Чего-то нет... Чего-то не хватает. Что-то вывалилось из правильной последовательности. Ну да ... все нет и нет четырех тоненьких писков от набора телефонного номера 41-11 первый звук чуть пониже, а потом три одинаковых высоких. Они должны прозвучать тут рядом за дверью в дежурке, но их все нет...

      Я скороговоркой задаю беременной простейшие вопросы, хотя и так все понятно, но приличия надо соблюдать в любой ситуации... Скороговоркой объявляю, почему и зачем здесь сейчас готовится именно такая операция. Ход и объем этой операции мы предполагаем таким то ... Существует совсем небольшая вероятность, что ситуация хуже чем мы предполагаем и тогда в ходе операции нам придется принимать самостоятельные решения без возможности спрашивать согласие или не согласие на то что бы ... Произнося эти стандартные фразы в спокойной обстановке, я все время думаю, о том, что у любого человека эта речь должна вызвать массу вопросов, и не вполне ясных моментов. Тем более у женщины. Тем более у беременной женщины. Но в реальной жизни, когда это случается, видимо страх смерти это все же объективная реальность и именно он делает людей сообразительными понятливыми и трезвыми. Никогда и ни у одной женщины завершение этого диалога не было никаким иным, и даже более пространным не было. Всегда одинаковое завершение диалога два вопроса два ответа. Одинаковое вплоть до выражения лица и интонаций голоса.

- Акушерская ситуация Вам ясна?
- Да.
- Согласие на операцию даёте?
- Да.
     Совать на подпись больному бумажонку с пространным напечатанным на все случаи жизни текстом, которую тот в данной ситуации не в состоянии прочесть и осознать начнут значительно позже. А эти два подряд сказанные "Да" остаются со мной на всю оставшуюся жизнь как главный момент истины во всем, что было в моей врачебной практике. Их было много, но для меня это навсегда один и тот же момент.
      Я негромко рыкнул: "Мария!!! почему педиатрам до сих пор не позвонили? Ну, наберите же, в конце концов 41-11!!! " С боковой лестницы появилась санитарка, все называли ее Марией. На самом деле имени ее никто не помнил, это была кликуха. Мария Лопес. 
- Телефон не работает. Я уже сбегала к ним. Идут... Уже идут.
     Тут же следом за ней появилась медсестра из детского отделения по кличке Ленка - Шедевра. Она несла свой неонатологический чемодан и маленький мешок Амбу. Увидев ее, я стал еще спокойнее. Вслед за ней появилась Гузель, которая уже успела отойти и заспать впечатления после нападения Вадика - наркушника на отделение.

      Не нужно никуда торопиться, нельзя скакать по операционной. Особенно нужно контролировать голос, что бы не срываться и не взвизгивать. Каждый смотрит в свой предмет. Но все они видят тебя и слышат. Чем ближе к началу операции, тем расслабленнее нужно себя вести. Когда я был совсем молодым доктором, то был грех, хоть и не договаривались, но как бы не негласно соревновались в скорости извлечения младенца во время кесарева сечения. От момента разреза на четвертой минуте, на третьей или даже на второй... Просто успел застать еще краешком те времена, когда при том лекарственном обеспечении наркоза это имело существенное значение. Очень быстро появились технологии, которые сделали это вовсе не актуальным. Хотя, пожалуй, даже тогда в этом было больше авантюры, чем объективной необходимости. А все дело в том, что молодой доктор, а тем более субординатор чаще всего не утруждает себя размышлениями о том хорошо это или плохо. Для него достаточным аргументом является то что - ТАК делают старшие товарищи. Врачи со стажем. Они опытные, они так делают. Как младенец тащит в рот всё подряд, так и молодой доктор тащит себе без разбора навыки, суждения, убеждения, манеры, привычки, термины и поступки за которые потом бывает стыдно. Способность оценивать действия и суждения старших приходит не сразу. Я достаточно рано стал стыдиться торопливости во всех ее проявлениях, и особенно на самом начальном этапе кесарева сечения до извлечения новорожденного всегда заставлял себя двигаться чуть медленнее, чуть размеренее, чуть спокойнее.

      Глухой стук это принесли операционную укладку, завернутую в пелёнки и водрузили на столик операционной сестры. Всё!!! Пора. Закатываю каталку в операционную.

- Я не готова!!! Кричит Маргарита.

- Спокойствие, Ритуля, незачем так орать как потерпевшая. Ты готова и мы готовы. Все идет нормально, и мы никуда не торопимся - сказал я, густо намазывая беременный живот йодопироном.

- Вот, ассистент вымылся, дай накрываться и готовься сколько душе угодно, сказал я, уступая место Елене Петровне – второму дежуранту. И убегая мыться за ее спиной прошептал Маргарите в затылок:

- ТОКА БЕГОМ, ВСЁ БЕГОМ!!!

     Ярко сияют лампы. Резко пахнет йодопироном. Два коротких шлепка сжатым воздухом из клапана. Это, считай что, рапорт о готовности к наркозу. Треск застегнутых бельевых цапок. Теперь есть только простыни и между ними узкая щель операционного поля, в котором проглядывает тёмно-коричневая крашенная йодопироном кожа.

      Олег посмотрел на меня и вопросительно поднял брови домиком. Когда ничего, кроме глаз не видно, люди привыкают шевелить бровями и многое начинают, не сговариваясь понимать в движении бровей. Я в ответ сдвинул свои брови, медленно кивнул и для пущей убедительности промычал из под маски: «УГУ-у-у-у». В этот момент, торопливо звякая инструментами мне в ухо захныкала Маргарита: " Я не готова !!! Говорю, Не готова. Шовный не открыт... Минуты три..." Она слегка дёрнулась, когда Олег негромко сказал короткое: "Вводный!" Затем почти сразу же: "Дитилин!" И тут же чуть присел на полусогнутых у изголовья операционного стола. В этот момент хорошим тоном считается отвести взгляд, и я посмотрел на таймер над дверью в операционную, он показывал 6 минут 34 секунды.

- Мария, ты когда таймер включила?
- Как когда? Сразу же по команде Застава, в ружье! и включила.
- А однако, весьма неплохо помылись за 6 с половиной минут. И в приемнике были не больше двух.

     В этот момент я ощутил через простыни экскурсию ребер под правой рукой и протянул левую руку к Маргарите ладонью вверх.

- У нас нет трех минут.
- Мне всего одну, проскулила она, быстро нарезая кетгут на ровные отрезки и укладывая нитки между слоями вафельного полотенца.

     Я скорчил под маской самую зверскую гримасу, на которую был способен и тут же ощутил у себя в левой ладони легкий шлепок узкой железкой.

     Опуская глаза в операционное поле, я успел увидеть Гузель и Ленку-Шедевру. Обе они стояли у пеленальника. Застывшие серьезные лица, гипнотически сонные глаза и полуприкрытые веки. Во времена моего детства так изображали пионеров - героев.

      Все… Теперь поспешай не торопясь. Не торопиться… Размеренно. И еще чуть помедленнее. Пусть видят, мы никуда не торопимся. Мы все делаем спокойно.

      Вот он новорожденный у меня в руках. Руки и ноги полусогнуты, но неподвижны значит, тонус еще есть. Гримасы мимики и движений на лице нет. Кожа очень тёмная красно-фиолетовая. Очень велик соблазн поискать пальцами сердцебиения у него на груди, но Маргарита уже сделала шаг в сторону и ко мне протягивает руки Шедевра. Ее руки накрыты пеленкой. Ч-ч-черт! Пуповина вроде не пульсирует. Отсечена. Новорожденный отдан в пеленку Шедевре.

      Я снова уставился в операционную рану. Сейчас здесь самое самое. Только не зевай. Анестезистка объявила голосом кондуктора: "Извлечение на второй минуте". Мне стало стыдно и я занервничал... Стал все чаще оглядываться на пеленальник, где не видел ничего кроме спин Гузели и Шедевры. На таймере заканчивалась вторая минута после пересечения пуповины. Тишина. Не кричит. Я механически орудую в ране здесь вроде бы все пока что терпимо. Педиатры тоже молчат... Третья минута после извлечения... Елы-палы... Спрашивать дурной тон. Хотя, если бы извлекли труп, то они бы уже точно возвестили бы голосом Левитана на всю операционную. За этим у них не заржавеет... Шевелятся. Чего то там суетятся бок о бок. Шепчутся, не разобрать ни черта что бубнят. Значит не труп… Или как ??? Почти не труп ??? Или труп, но не совсем. Не кричит!!! Почти три минуты не кричит!!! Ну хотя бы вяло слабенько вякнул бы. Черт возьми, ну почему же всё так гадко !!! Электроотсос начинает грохотать уже в пятый или шестой раз. Звонко сипит и свищет кислород через канюлю. Мешок Амбу ритмично крякает клапаном. Шедевра со звонким ЧПОКом ломает носики каких то ампул. Звуки, звуки, звуки. Сейчас они станут звучать все реже все медленнее и самое гадкое, это когда эта дрянь - Шедевра повернет кран на стене и в канюле перестанет свистеть кислород.

Нет ничего красивее, нет ничего приятнее негромкого харкающего звука, который едва различим в общем рокоте операционной. Но этот тихий звук самый замечательный и самый прекрасный. Этот едва различимый харкающий полуплевок - полукашель, как будто включает свет и переключает для всех градус восприятия окружающего мира. Сразу за ним следует короткий свистящий вдох и резкий сердито обиженный вопль «А-а-а-а-а-а!!!!!!» Никто ничего не говорит. Все слушают, этот восхитительный прекрасный крик, который можно слушать без конца. Если бы существовал язык, на котором объясняются новорожденные, то это протяжное А-а-а-а-а!!!! наверняка переводилось бы протяжным криком: «Я-а-а-а-а Ж-и-во-о-о-о-о-ой!!! Живо-о-о-о-ой!!! Слышите, сволочи!!! Живо-о-о-о-о-ой!!!!!» Немного подождав пока в горле уляжется ком я размеренно и чётко произнес:
-Лена, Гузель, Вы красавицы. Девченки, всех люблю.

И добавил про себя: "За это можно все отдать..." Операция кесарева сечения шла своим чередом. Ход операции особенностей не имел.

VII.

      Уже давно все пришло в движение. Отскрипели каталки по коридорам, отрычали водопроводные краны в палатах, оторали младенцы едущие на кормление в каталках три лотка по четыре младенца. Рабочий день был в самом что ни на есть разгаре. По телеку в дежурке уже сорок восемь часов крутили одни и те же кадры. Пора было идти на обход в палаты. Но работа родильного дома была парализована.

     Позже к таким вещам персонал привыкнет и даже не будет задерживать взгляда. Но сейчас это было впервые. К роддому подъехали два лимузина. Один черный, другой белый. Само появление в городе этих диковинных многометровых машин - крокодилов уже было событием. А появление их под стенами роддома и возможность разглядывать вблизи и подавно, событие просто таки масштаба неимоверного. Весь средний персонал висел на подоконниках. Беременные пациентки тоже все поголовно громоздились на подоконниках. В той части отделения, где прямой видимости на лимузины не было, окна были распахнуты несмотря на холодный осенний ветер и по отделению гуляли сквозняки. Я мобилизовал старшую акушерку и сестру хозяйку и они с боем закрывали окна и вновь возвращались в палаты где их снова открыли беременные совершенно не обращающие внимания на угрозы о том что завтра они будут чихать и кашлять на своих новорожденных детей.

     Наблюдая всю тщетность этих жарких дискуссий я почувствовал себя совсем не на месте и решил уйти куда ни будь на время. Спустился в справочное, спросил за кем приехали на лимузинах и почему не уезжают. Оказалось, что счастливая мамаша давно переоделась, причесалась устроила макияж и при полном параде наблюдает приехавшие лимузины из окошка выписной комнаты - раздевалки. А вот новоржденного все никак не несут. Полный решимости повлиять на ситуацию я поднялся на третий этаж и ввалился в ординаторскую.

- Коллеги ну давайте же прекратим этот бардак. Никто не работает. В отделениях сквозняки. Сколько можно ??? Чей рбенок выписывается?

     В ординаторской сидели двое. Андрей Палыч жизнелюб, большой оригинал, философ и Ольга Владимировна - еще больший философ. Но ее философия была другой. Над столом у Палыча висел маленький напечатанный на матричном принтере плакатик "Меняю коньяк на бензин". Оля сидела за компьютером и одним пальцем печатала выписной эпиклиз на новорожденного. Посреди ординаторской стояла огромная корзина в которой торчали крупные красные розы на полутораметровых стеблях и павлиньи перья. Сёстры детского отделения пол часа назад насчитали там 153 розы и 28 павлиньих перьев. Теперь они дружно дискутировали что означают эти цифры 28 и 153 опершись на подоконник и разглядывая лимузины внизу. Палыч тоже заметно нервничал. Оказывается я был последним в роддоме кто еще не видел эту корзину. Ходоки - зрители его достали. Он только что прогнал компанию оживленно обсуждавшую в ординаторской злободневный вопрос о том что если сдать эту корзину обратно в цветочный магазин по сходной цене, то сколько денег за нее можно выручить.

- Оля, ну действительно... Сколько можно? Отдай ты им уже выписку и пускай уезжают. Ты знаеш по чем аренда такого автомобиля ??? Я вчера по радио рекламу слышал. 100 долларов в час. А тут их два !!! Прикинь, 200 баксов в час!!! С ума сойти.
- Ну вот и сходи с ума, а мне не с чего сходить. Подумаешь, 200 баксов в час.

    Оля продолжала печатать выписку одним пальцем. При каждом нажатии клавиши она поднимала пальчик по замысловатой траектории, делала им в воздухе сложный вензель, щелкала по клавиатуре и вновь поднимала пальчик по замысловатой траектории.

- Ну прекрати, самой то не надоело ??? Ведь все же знают как ты умеешь быстро печатать. Чего дурочку то валять.
- А я вот подожду пока Зоя Васильевна придет из административного корпуса. Вчера слух был, что сегодня зарплату за Июль выдадут. Принесет Зоя зарплату напечатаю и отдам. Не принесет... Извините, буду до вечера печатать. Я врач, я деток лечу я не обязана быстро печатать. Я вам не секретутка какая…
- Оля ну сядь ты напиши ее шариковой ручкой, эту выписку и пускай едут.

     Она сделала круглые глаза и удивленно глядя распевно проговорила, - Какая такая шариковая ручка, вы что ... двадцатый век на исходе.... Как можно... И ее палец стал щелкать по клавиатуре еще реже. Пришлось и отсюда спасаться бегством. Я поднялся на пятый этаж в родблок. Зоя Васильевна была старшей опреационной сестрой. Она давно получала зарплату на весь роддом. В административный корпус она обычно ходила с небольшой рыжей коробочкой из кожезаменителя из под ультразвуковых датчиков КТГ. В этой коробке она приносила зарплату на весь роддом. Все хорошо помнили как прошлой осенью Зоя вышла из лифта на пятом этаже родблока прижимая к груди угловатую наволочку от подушки и медленно сползая по стенке прошептала: "Лимон!!!" Ее так сильно впечатлил тогда объем наличности, за который ей пришлось подержаться. Сейчас уже давно никто и ничему не удивлялся. Сейчас каждый получал по несколько миллионов, но получали их крайне редко и нерегулярно с задержками по 4 - 5 месяцев.

Как раз при моем появлении в родблоке распахнулась дверь лифта и Зойка махнув нам навстречу пустой наволочкой твердым шагом направилась в дежурку.

Мы с Маргаритой сели курить на подоконнике. Курили молча глядя на лимузины внизу.

- Я правда сильно испугалась. Испугалась что не готова... и какой ни будь косяк произойдет. Нарушила молчание Маргарита.
-Да ладно... Проехали - ответил я - все ведь хорошо. Я недавно в реанимации был. Маманя уже оклемалась от наркоза и ребеночка ей приносили показывать. И даже к груди приложили. Правда сосок он так и не взял Страдалец... Он и есть страдалец. Страдание то у него было очевидное. Сильное, но видимо не долгое. Но ничего, оклемается. Хотя я уверен что он у них на седатике. Злые педиатры его унасекомили, потому и сосок не взял.

Зоя Васильевна позвала нас в дежурку пить чай и мы переместились туда наблюдать за происходящим внизу. Тем временем там и вправду происходило нечто...

     Два лимузина разъехались по обеим сторонам от крыльца справки, образовав две параллельных линии черную и белую. Между ними трое крепких ребят в красных пиджаках расстилали на асфальте брезент. Из подъхавшей Газали двое других крепких парней в красных пиджаках вытаскивали стулья и расставляли их рядами перед брезентом. Идти на обход в этих условиях было бессмысленно сейчас тем более никого от подоконников не оторвать. Мы заварили еще чаю оживленно споря для чего стулья и для чего брезент. Телефон утром успели починить и я набрал 41-11

- Ало, Палыч, Зоя пришла с пустой наволочкой.
- У нас уже все знают.
- Ну что там Оля так и печатает?
- Нет, хуже, один знак в минуту.
- Ты видел что они там внизу строят. Как думаешь, для чего стулья ???
- Нет не видел, мне все надоело. Пока.

     В трубке раздались гудки. Тем временем, к роддому подъехали два автобуса из которых стали выходить мужчины во фраках и дамы в вечерних платьях. Из автобусов стали доставать скрипки, альты, виолончели, прочие инструменты. Это был симфонический оркестр. Оркестранты рассаживались, устанавливали пюпитры, открывали ноты. Потом оркестр зазвучал разноголосо настраивая инструменты. Мы приоткрыли окошко в дежурке. Дирижёр взмахнул руками и оркестр грянул Оду к Радости Бетховена. Мы зачаровано слушали великую музыку. Холодный осенний ветер поднимал пыль и мусор. Какие то бумажки вихрем кружили над оркестрантами. Я смотрел на голую спину ближайшей ко мне виолончелистки. Очень красивая спина. Но даже с пятого этажа было видно как вздрагивают ее лопатки и какая синяя у нее "гусиная кожа" по всей спине. Оркестр сделал паузу и я сказал:

- А вы знаете, Ода к радости прежде была гимном Дрезденской массонской ложи. В русском переводе стихов, на которые написана эта музыка есть такие слова
Люди - братья меж собой. Обнимитесь, миллионы! Слейтесь в радости одной!
- Да... у них сегодня будет зарплата... В смысле, у оркестрантов. А у нас опять не будет. - медленно сказала Маргарита.
- Да ладно ... Не завидуй им... Их хлеб тоже наверняка горький. Вон смотри скрипачка худышка вся гусиной кожей пошла... Ответила ей Зоя Васильевна.
-Да я и не завидую. Только какая такая ода, какой такой радости? Ни в какой радости я ни с кем сливаться не собираюсь...
-Вон она наша радость... Кивнула Маргарита на телевизор. Звук был выключен и на экране опять крутились те же самые надоевшие всем за последние сорок восемь часов кадры.

     На экране телевизора танк на мостовой вздрогивает всем корпусом, из орудийного ствола вылетает струя пламени. С мостовой взлетают тучи пыли. Снаряд взрывается на фасаде парламента. К небу поднимается дым. Вниз сыплются куски штукатурки. Грузовик таранит стеклянные двери Останкино. Спецназовцы "Витязя" волокут по полу своего убитого товарища. Танки на Краснопресненской набережной. Одутловатое лицо "Гаранта Конституции". Тогда в его обращении к нам прозвучало диковинное слово "братоубийство". Зоя Васильевна глядя в телевизор неподвижными глазами тихо произнесла.

- С тех пор как на земле появились люди, в мире ничего нового не происходит. Они во все времена не ведали что творили и не задумывались о последствиях. Этой свистопляски на наш век не хватит. Или нашего века не хватит до конца этой свистопляски.
-Не хватит - поддакнула Маргарита. Мы горбатимся как проклятые, а они выращивают из нашей продукции воров, сволочей и проституток.

      Тем временем внизу вынесли ребеночка с синей муаровой лентой на белом кружевном одеяльце. Мама и папа выглядели очень счастливыми. Пара и правда была очень эффектной, радостной и счастливой. Мы все приподнялись из за стола и сели на подоконник. Нам всем было радостно за них. Несколько десятков гостей подняли бокалы с шампанским и выпиив разбили со звоном сразу несколько десятков бокалов. Родители уселись в лимузин. Гости разбежались по машинам. Кортеж тронулся с места под звуки оркестра. Даже когда автомобили скрылись за поворотом, оркестранты не оборвали на полуфразе музыку, а доиграли произведение до конца. Я вовсе не знаток классической музыки, но именно так и выглядело. Дамы отдали свои виолончели мужчинам и помчались в автобус вздрагивая голыми спинами. Оркестр неспешно грузился в автобус.

     Два крепких парня в красных пиджаках скатали на асфальте брезент с осколками стекла в большой рулон и погрузив его во внедоржник укатили прочь. Внизу вновь было пусто. Холодный осенний ветер поднимал пыль, мусор и вихрем закручивал бумажки перед крыльцом справочной областного родильного дома.

     Что это было??? Надежды маленький оркестрик под управлением любви или Литургия Оглашенных. Я до сихпор не знаю что именно.

02.05.2013 – 11.12.2013

Читать еще... этого же автора http://siherti.youhood.info

About us

We are a small, creative team, specializing in Joomla web-design and template development. Our goal is to create highly-useable, lightweight, and affordable Joomla templates and themes.

Address

USA Company
New York, Road 45

0900.123456
info@mail.com
Mo-Fr: 10.00 - 18.00